– Я старался жить в согласии с твоими предложениями, – сказал я. – возможно я делал не все самое лучшее, но самое лучшее, что я мог сам. Это неуязвимость?

– Нет. Ты должен делать лучше, чем это. Ты все время должен выталкивать себя за собственные границы.

– Но это будет безумие, дон Хуан. Никто не может этого.

– Есть масса вещей, которые ты сейчас делаешь, и которые казались бы тебе безумными десять лет назад. Эти вещи сами по себе не изменились. Изменилась твоя идея относительно самого себя. То, что было невозможным тогда, совершенно возможно сейчас. Может быть твой полный успех в перемене самого себя, это только дело времени и в этом отношении единственно возможным курсом, который есть у воина, это действовать неуклонно и не оставляя места для отступления. Ты достаточно знаешь о пути воина, чтобы действовать соответственно. Но на твоем пути стоят твои старые привычки и твой распорядок жизни.

Я понял, что он хотел сказать.

– Ты думаешь, что записывание – одна из моих старых привычек, которую я должен изменить? Может мне следует уничтожить мою новую рукопись?

Он не ответил. Он поднялся и посмотрел на край чапараля. Я сказал, что получил письма от различных людей, говорящих мне о том, что неправильно писать о своем ученичестве. Как прецедент, они цитировали то, что мастера восточных эзотерических доктрин требовали абсолютной секретности. Насчет своих учений.

– Может быть, эти мастера просто индульгируют в том, что они мастера? – сказал дон Хуан, глядя на меня.

– Я не мастер. Я только воин. Поэтому я действительно не знаю, что чувствует мастер.

– Но может быть я говорю о тех вещах, о которых мне не следовало бы говорить, дон Хуан?